<<- previous letter | back to main page | next letter ->>

22.08.01. Вчера был день траура. Траур в Астрахани. Там хоронили погибших. В больницах по-прежнему больше пятидесяти раненых, в том числе и очень тяжелых. Город охвачен страхом.

Траур в Донецке. Там в больницах продолжают умирать люди. На шахте, под землей, на глубине 1200 метров, продолжается пожар. Там тоже люди, но никто уже не надеется, что они выживут.

А еще вчера исполнилось десять лет со дня смерти трех москвичей в событиях путча. На их могилах было не очень много людей. Возложили венок от президента России, то есть Путина. А президент СССР, первый и последний, пришел лично.

В это самое время у здания "Горбачев-фонда" проходил пикет. Там Горбачева называли предателем и винили в развале Союза.

Ну, чтобы не совсем впадать в трагические ноты, расскажу о заседании правительства. Там принимался проект бюджета на 2002 год и звучали оптимистические нотки. Бюджет бездефицитный, с превышением доходов над расходами на 126 миллиардов рублей (в оптимистическом варианте; есть и пессимистический; это все связано с колебаниями цен на энергоносители). Обещают чуть ли не вдвое повысить зарплаты бюджетникам. Посмотрим.

Сегодня среда, следовательно - день Быкова. И Быков к этому дню написал достаточно для целого письма.

Как всегда, начну со стихотворения. Естественно, герой тот же, что у большинства материалов в моих предшествующих письмах.

ОДА НА ДЕСЯТИЛЕТИЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО НЕДОВОРОТА

О Стародубцев, о Янаев, Бакланов, Павлов и Крючков! Собой Отечество измаяв, Полтыщи местных дурачков Сошли с высот российской власти И канули в небытие, Тем самым выполнив отчасти Предназначение свое; Лишь вы сияющей вершиной Торчите в этом море зла, Сплотясь семьею нерушимой, Что нас чуть было не спасла.

Но где уж было вам, умельцам, Так круто развернуть страну! Тут был потребен долгий Ельцин, Что начал долгую войну, Да плюс "семья", да плюс Абрамыч, Да Сосковец, да Коржаков - Перечислять-то страшно на ночь Таких ужасных мужиков!

Их совокупные усилья К тому в итоге привели, Что олигархов камарилья Исчезла вон с лица земли, И демократского кагала Уже не видно наверху, - Страна по вас затосковала! И стало ясно кто из ху.

За десять лет мы убедились, Что вам альтернативы нет. Зачем, зачем так рано вылез Ваш несравненный комитет? Но вами брошенное семя Недаром тратилось, клянусь! Вернулся гимн, программа "Время". Вернется скоро и Союз! Пускай злодеи-иудеи Ругают нынешнюю власть,- Но ваши старые идеи Не дали Родине пропасть! Был ельцинский период смутен, Но неизбежен - для того, Чтоб патриот и воин Путин Сегодня справил торжество!

Успел изрядно пожалеть я О нашей гибельной тропе. . . Но из всего десятилетья Что помним мы? ГКЧП! Я своего стыжусь участья В той вакханалии ночной, - Но вы нам дали лучик счастья Среди эпохи сволочной. Во время бурной той недели Я ликовал, как идиот!

А все, чего вы так хотели, В стране без вас произойдет.

После стихотворения о прошлом идет рассказ о настоящем. Это статья из рубрики "Наблюдатель". Быков наблюдает ремонт в стране.

РЕМОНТ

Вся страна делает ремонт. Ходишь из редакции в редакцию - и словно не выходил на улицу: во всех редакционных зданиях, на всех этажах маляры, стоя на закапанных стремянках, белят потолки или прокладывают проводку. Сам я за одно это лето, весь год копя и откладывая, договорился с двумя бригадами: украинцы отремонтировали дачу, азербайджанцы - квартиру. Кому ни позвонишь, к кому ни пойдешь в гости - у всех те же хлопоты.

Оно, с одной стороны, и понятно - та невеликая частная (тогда говорилось "личная") собственность, которую нам дали в начале шестидесятых, пришла в состояние почти катастрофическое. Малогабаритные квартирки и одноэтажные деревянные дачки нуждаются в срочном обновлении, стабилизация дала народу кой-какие деньги, недостаточные, конечно, для радикального обновления жилья и гардероба, но подходящие для скромного ремонта. Плюс распад Союза и катастрофическое обнищание отпавших республик обеспечили наплыв дешевой рабочей силы из доминионов - в ремонтном бизнесе трудятся сплошь наши бывшие сограждане. Распоряжаются ими, естественно, москвичи и, по рассказам ремонтников, жестоко их обирают. Но ведь и работу дают!

Горбачевской эпохе соответствовало слово "перестройка". Путинской соответствует слово "ремонт". Предполагается косметическое (на капитальное нет ни денег, ни сил) обновление той Российской империи, которую, как выяснилось, перестроить нельзя - можно только разрушить, чтобы на ее месте выстроить мафиозное государство, живущее по еще более жестоким законам. Империя реставрируется, потому что таков генетический код народа. Ее не надо разрушать и переустраивать. Ее надо ремонтировать: чтобы в магазинах что-то было, чтобы грязи было меньше, чтобы окна в Европу были больше. . . Разрушали уже один раз, в семнадцатом году, - спасибочки. Построили ровно то же самое, только вид попроще да народ погрубее. Давайте уж как-нибудь отделаемся побелкой, поклеим новые обои да заменим частично мебель. И двинемся дальше. А что роковые наши противоречия не сняты и главные вопросы остались без ответа - так, может, в том и есть национальная специфика? У нас на всем протяжении истории не бывало иначе. . .

Со странным чувством вхожу я в мою отремонтированную квартиру. Некоторая горечь, смешанная с умилением. Конечно, обои тут новые и пол заново отлакирован. Но это та же самая малогабаритная квартира в кирпичном, слава Богу, сорокалетнем доме хрущевского расцвета. И надеяться, что после ремонта в ней начнется другая жизнь, -- не приходится. Надо примириться , что другой здесь не бывает - по крайней мере, у тех, кто не может купить коттедж.

Да и зачем мне коттедж?

Я уже не раз писал о деле Доренко. Его обвиняют в злостном хулиганстве. У Быкова, как всегда, вполне оригинальная точка зрения. И вполне правильная.

ОТСТАНЬТЕ ОТ СЕРЕГИ

На прошлой неделе его дело завершено и может быть передано в суд. Доренко с материалами еще не ознакомился - у него в связи с окончанием дела очередной приступ мигрени, последствие того рокового синяка на ноге, когда он упал с мотоцикла. Виновность его как будто доказана: на мотоцикле обнаружены частицы одежды капитана, на которого он наехал. И группа крови на мотоцикле - капитанская, а не доренковская. Хотя били, как утверждает "терминатор", именно его. И при всем при том - честно, без тени иронии, без намека на издевательство я прошу всех, от кого это зависит:

ОТСТАНЬТЕ ОТ СЕРЕГИ!

И для этого не надо снисходить к его таланту или прощать одаренным людям больше, нежели людям неодаренным. Это дискриминационный подход, я против. А просто представьте себе, что этот наезд совершен не в апреле 2001 года, а в сентябре 1999-го. Представили? Заметили, как ничтожно сразу же стало прегрешение Сергея Леонидовича? Ну вот и поступите с ним сообразно масштабам этого преступления: пожурите и забудьте.

За злостное хулиганство с применением технического средства Доренко грозит от трех до семи лет. И иные члены телевизионного сообщества - кто со злорадством, кто с горячим состраданием - обсуждают перспективы его посадки вполне серьезно. Попробуем и мы хоть на секунду представить себе такой финт отечественного правосудия и его возможные последствия: ни для кого не секрет, что огромная доля в успехе Владимира Путина принадлежит Сергею Леонидовичу. Он разгромил главных противников всенародного кумира, прибегнув к их же беззастенчивым приемам. Ничем иным против них было не сдюжить. Он помог России удержаться, не сорваться на новый виток олигархического капитализма. И вот, вообразите себе, теперь вдруг оказывается, что к возвышению самого популярного президента всех времен и народов причастен обычный уголовник?! Причастность Доренко к разгрому "Отечества" доказательств не требует. Не хотите же вы сказать, что царская благодарность и верховная милость в нашей стране теперь выглядят так?

Предвижу встречный вопрос: "Что ж, значит, можно на людей наезжать?" Нет, отвечу я, нельзя. Но два года назад Доренко совершил куда более серьезный наезд на куда более серьезных людей, и ничего, кроме пятитысячного штрафа, ему за это не было. Хотя рисковал он серьезно. Более того, его вызвали в Кремль для благодарственной беседы, но Сергей Леонидович оказался не таким ручным, как думалось. Вот за то, что он не такой ручной, мы его и любим - несмотря на полную его безбашенность.

Отпустите Доренко, господа. Ведь цель ваша достигнута: мы уже поняли, что служить вам можно только верой и правдой, со всеми потрохами, без малейших расхождений с генеральной линией. И тому, кто служит, можно топтать людей хоть слонами, а тому, кто с этой вашей линией разошелся, нельзя и на ногу никому наступить, каковы бы ни были прошлые заслуги. Потому что за все два года, что Владимир Путин стоит у государственного руля, не было в России ни одного уголовного дела против стопроцентно лояльных людей. Их и так немного, лояльных-то. Что ж еще своих-то выкашивать?

Отстаньте от Доренко, пожалуйста.

Серьезно говорю.

Дмитрий Быков.

И наконец - большое интервью. Герой его - весьма популярная личность, бывший кавээновец, бывший ведущий замечательной передачи "Устами младенца" Александр Гуревич.

АЛЕКСАНДР ГУРЕВИЧ: ЕСЛИ ТЕЛЕВИДЕНИЕ ИСКУССТВО, ТО Я ЛИТОВЕЦ!

Телевидение - по крайней мере, в России - породило один странный феномен: человек, "светящийся" в кадре - пусть хоть в качестве диктора, - стал здесь восприниматься не просто как кумир нации, но как учитель жизни. Он ведет себе программу "Я и мои пальчики", "Собаку оближешь", "Я сама режиссер" или что-нибудь в этом роде - а к нему корреспонденты толпами бегут с вопросами о смысле всего. Но когда появился Гуревич со своими "Устами младенца", главное его отличие от большинства отечественных телеведущих состояло именно в том, что с этим человеком разговаривать хотелось. И когда он взялся за шоу "Сто к одному" - оно окрепло. Не только потому, что он пришел из КВН и зарекомендовал себя той еще язвой; не только потому, что стал одним из руководителей "Видео Интериешнл", о котором говорили много прекрасного и ужасного. По тому, как он ведет себя в кадре и иногда проговаривается, видно было, что круг его размышлений (да и занятий) телевидением далеко не ограничивается. А еще приятно было смотреть на его отношение к игрокам - уважительное, подначивающее и временами откровенно издевательское. Мне нравится такое сочетание.

Глава первая, в которой автор выигрывает телевизор

В. - Скажи, а "Устами" - проект безнадежно устаревший? Его воскрешать не собираются?

О. - Видишь ли, если б он надоел мне одному - еще ладно, я бы что- то придумал, поменяли бы ведущего, в конце концов. . . Лучше всего женщину бы позвать, чтобы избежать ненужных сравнений. Мы готовы были менять формат, сценарий, вообще всячески обновляться - но ни один канал не заинтересовался "Младенцами".

В. - Мне их не хватает.

О. - А это понятно, поскольку детей этого возраста - от пяти до восьми - ты на экране сегодня практически не видишь. А происходит это потому, что дети требуют очень специального подхода. Объяснялки, угадайки и прочие хохотушки занимали на экране сорок секунд, а снимались сутками.

В. - Увидев тебя в новом проекте "О.С.П. представляет замечательных людей", - я от души порадовался, как ты там оттягиваешься. Нет желания сделать собственную программу, где можно было бы вот так резвиться по полной, переодеваться, импровизировать черт-те что?

О. - Участие в этом проекте "О.С.П." - вообще трагическая страница моей биографии. Хотя чтобы про это рассказать, надо сделать большой крюк в сторону программы "Большой вопрос". Которую ты наверняка не видел, потому что, как все журналисты, самоупоен, поверхностен и не уважаешь чужого труда.

В. - Я зато наслышан.

О. - Сейчас ее рейтинг повысился. . . Это дорогая и амбициозная программа, которую я люблю больше всего из своих нынешних занятий: прежде всего потому, что она не лицензионная. В основе - наша оригинальная идея, довольно азартная, игра идет всерьез. Состоит она в заключении пари между нашими гостями. Сейчас сыграем. (Нагибается к фотографу Бурлаку, лежащему на полу и снимающему его снизу.) Молодой человек! Вас Максимом зовут? Оторвитесь от камеры, играем в "Большой вопрос". Сколько сосков у холмогорской коровы?

В. - В смысле сисек?

О. - Ну, это разница терминологическая. Если тебе нравятся "сиськи", пусть будут.

В. - Четыре.

О. - А вы, Максим, как считаете?

Бурлак (мучительно соображая):

- Две не может быть, три мало - пять, я думаю.

- Уверены?

Бурлак: - Ну.

- Спорьте. Допустим, вы спорите на телевизор. Телевизор представили? Отлично. Ударяем по рукам. Я разбиваю. Вводят корову, настоящую. Корову представили? Считаем соски. Выиграл Быков. На самом деле их действительно четыре. Бери телевизор.

Глава вторая, в котором Свиридова залезает на канат

В. - И что, вы в самом деле вводите всех этих коров и прочие рояли в кустах?

О. - Господи, какие все зрители одинаковые! Наш зритель тоже не верит, что мы все это проделываем действительно. Надо будет - мы слона приведем. У нас уже был вопрос: можно ли, прыгнув с вертолета, попасть ногами в валенки?

В. - С парашютом прыгнув?

О. - Good question. Без парашюта попадание в валенки теряет смысл для попадающего, он не успеет обрадоваться. И мы действительно сбрасывали человека, и он действительно попал. Больше того: ты помнишь, как Одиссей, вернувшись на Итаку, удостоверил свою личность?

В. - Пустил из лука стрелу, насквозь пролетевшую двенадцать колец.

О. - Хоть это знаешь, слава тебе Господи. Мы поставили двенадцать колец (у Гомера диаметр не указан, сделали восемь сантиметров) и пригласили чемпиона России по стрельбе из лука. Дали ему три попытки. Задали спорщикам вопрос: возможно такое, хотя бы в теории? Публика не верила. Он пробил все двенадцать колец с первой попытки. Да что лук, мы взяли книгу мемуаров великого хоккеиста Старшинова и прочли там, что Бобров да и сам Старшинов в молодости якобы могли с центра поля попасть шайбой в десятисантиметровый зазор, шайба причем на ребре стоит - иначе застрянет. Нам показалось, что это уж точно невозможно. Позвали Старшинова, вывели его на лед, дали клюшку - он потренировался, пристрелялся. . . Зазор у нас был между двумя листами фанеры. Для съемки мы заменили их на стекло, чтобы было эффектнее, когда промахнется. Но он попал.

Мы вообще вопросы стараемся придумывать позрелищнее, ну и соответственно наказание для проигравших посерьезнее. Проигравший должен отработать своего рода фант, довольно изощренный. Кортнев у нас полдня работал носильщиком на Курском вокзале, настоящим носильщиком, с тележкой. Свиридова должна была шесть уроков физкультуры дать в школе, все старшеклассники бегали смотреть, как она по канату лазила. А Тане Лазаревой досталось полдня бегать официанткой в кафе, что ее, конечно, напрягло. Народ же ее знает, интересуется, как она дошла до жизни такой. . . И она мне типа отомстила - позвала в "Жизнь замечательных людей". Ужас начался в конце, когда я уже думал, что все позади: там я должен был висеть над площадкой, как бы прощаясь и благословляя всех. Привели циркового человека с лонжей, меня пристегнули, подвесили. . . и так восемь дублей. Как я не остался после этого импотентом - не знаю.

В. - За что они тебя подвесили?

О. - А ты не знаешь, как крепится лонжа? В общем, если и оттянулся, то вполне буквально. С Лазаревой мы в расчете.

Глава третья, в которой герой придумывает себе лесных братьев

В. - Саш, я давно хотел тебя спросить: вот у тебя, мягко говоря, довольно типичный экстерьер и соответствующая фамилия. Ты ведь еврей?

О. - Да, еврей. При этом я на четверть литовец, на четверть русский, но из духа противоречия считаю себя евреем. И что?

В. - И как ты себя в этом качестве ощущаешь на телевидении? Считается же, что Россия - страна скрытого антисемитизма, а ты у нее ходишь в любимцах.

О. - Знаешь, я не единственный еврей, ходящий в любимцах у России. Хотя применительно ко мне тут есть некое преувеличение. . . Но ни в одной другой стране мира я не чувствовал себя столь органично. Даже в Израиле. При этом литовская четверть дает себя почувствовать не менее явно, чем еврейская половина. Тем более что я Близнец по гороскопу и обязан разрываться между крайностями - это самое естественное мое состояние. Например, при всей своей говорливости и бурном распорядке дня я в душе скорее ленив. Люблю спать, тихо лежать с книжкой, сидеть дома с дочерью - вполне литовские досуги. Хотя об этой своей родне я не знаю почти ничего: моего литовского дедушку семья потеряла в тридцать седьмом, и бабушка мне никогда о нем не рассказывала. У нас в этом смысле уникальный менталитет: во всем мире люди боятся фактов, а мы - умолчаний. Главные события в нашей истории, столь многократно переписанной, - это опять-таки не факты, а лакуны, в которых предполагалось самое страшное. В результате я уже сравнительно взрослым человеком нашел в старом чемодане несколько фотографий литовского деда в окружении мрачных скуластых людей с глубоко посаженными глазами. Эти люди с фотографий очень мне напомнили героев фильма "Никто не хотел умирать". Никак не "красные стрелки" - скорей уж лесные братья Такого я домыслил себе деда.

Значит, еврей ли я - я тебе ответил. Переходим к вопросу о животном масле. (См. "Золотого теленка".)

В. - Переходим. Ты упомянул о рейтингах. Веришь им?

О. - А чему еще верить?

В. - Все рейтинги расходятся и, следовательно,врут.

О. - Не знаю. Я верю Гэллапу. . . Вообще самый надежный показатель - так называемая доля, то есть твой процент аудитории, у которой в данный момент был включен телевизор. С этим приходится считаться - рекламодатель смотрит только на рейтинг.

В. - Так в том-то и ужас, Саша! Не может рекламодатель решать, какой программе быть, а какой нет.

О. - Значит, так. С представлением о том, что телевидение - это искусство, придется покончить в самое ближайшее время. Телевидение - это бизнес. Способ зарабатывания денег. Искусством оно является максимум на четверть, ровно в той же мере, в какой я являюсь литовцем.

В. - Но от рекламы же тошнит уже, ты понимаешь, что скоро терпение зрителя попросту лопнет и он вообще выбросит яшик?

О. - В Америке рекламы вдвое больше, и ничего, знаешь, не выбрасывают они свои ящики! Скажу тебе сейчас совершенно непрофессиональную вещь, по идее драть надо за такие признания: сам я лишен возможности многое смотреть из того, что мне нужно по работе. Жена мне записывает на видео. Когда доходит до рекламы, я с садистским наслаждением ее перематываю! Всю! И девяносто процентов аудитории действительно мечтают о такой возможности. Но телевидение может существовать только за счет рекламы, и зарубите это себе на носу, и перестаньте огорчаться, что ее много! Благодарить судьбу надо, что кто-то производит продукты и хвалит их по телевизору. Не то бы весь рафинированный канал "Культура", столь мною любимый и от рекламы принципиально свободный, давно уже прекратился со всеми своими элитными фильмами.

В. - Есть хоть одна рекламная кампания, которую ты - все-таки с рекламы начинавший - можешь назвать удачной?

О. - Да полно. "Толстяк" с ужасно смешным Семчевьм. Кетчуп "Моя семья" с ужасно смешным народом.

В. - Если вы все и дальше будете исходить из вкусов рекламодателя, у нас будет именно такой народ.

О. - И что? Ты предлагаешь рекламировать кетчуп, демонстрируя первый бал Наташи Ростовой? Телевидение - это рекламная площадь с небольшими содержательными паузами. Плюс инструмент политического манипулирования, но к этому я надеюсь никогда не иметь отношения.

В. - Ну, отношение-то иметь ты обречен. В "Видео Интернешнл" вместе с тобой работал Лесин, одна из ключевых фигур позднеельцинских и раннепутинских времен. Как ты к нему относишься, кстати?

О. - Я не хочу оценивать Михаила Юрьевича как политика. Я Мишу знаю как человека, и есть один эпизод, который он, наверное, забыл сто раз, а я никогда не забуду. В девяносто третьем мы с женой впервые поехали в отпуск за границу, в Израиль. Наш двухлетний ребенок остался у бабушки, моей тещи. Когда начали стрелять в "Останкино" и пошли московские беспорядки, Лесин позвонил моей теще и сказал: если вам нужна моя помощь, я приеду немедленно. Вот все мои телефоны, по которым вы всегда сможете меня вызвать. Не забывай, опасность переворота тогда была много реальней, чем в девяносто первом. Он был единственным, кто позвонил и предложил помощь. Не люблю пафоса, пафоса и не будет, но такие вещи для меня сразу переводят человека в определенный разряд.

Глава четвертая, в которой Гуревич прощается с иллюзиями

В. - В основном ты работаешь для РТР. После прихода Добродеева там многое изменилось?

О. - Добродеев - человек, несущий на себе огромный груз. Он обременен репутацией телевизионного гения. Пока еще он ничем ее не подорвал, ни разу не взялся за безнадежный проект, а берясь за проект рискованный - такой, как вывод государственного канала на новый уровень, - требует, естественно, по максимуму. У него мания совершенства, как зрителя меня это устраивает, как профессионала ставит в ситуацию трудную.

В. - Но вот ты смотришь "Вести" добродеевских времен - и не возникает ли у тебя ощущение, что их передают из какой-то другой страны? Что это новости очень оптимистические на самом деле?

О. - Да, возникает. И что? Мне до зеленых чертей надоело жить в самой неустроенной, несчастной, непредсказуемой и прочая стране. Я слышать больше этого не могу. Я устал бояться информационных программ. И я действительно совершенно искренне не знаю, хорошо это или плохо - когда много хороших новостей. Кроме того, население наше столько всего повидало за последнее время, что оно с ума сойдет, если ему не с чем будет себя соотносить. Если на пути не будут расставлены какие-то маячки, обозначающие хотя бы вектор движения. Это не значит, что идеология становится обязательной к исполнению. С ней можно бороться, ненавидеть ее. Но надо хотя бы знать, что она собой представляет.

В. - А не происходит ли в самом деле вполне очевидного ограничения свобод, сужения зазоров? Ты не хочешь, конечно, лезть в политику, но. . .

О. - Почему, я не собираюсь уходить от ответа. Просто этот вопрос дергает меня за самую болезненную нитку, вот за эту лонжу из "О.С.П." - потому что во мне, помимо русских генов с их специфической памятью, есть литовские и еврейские с памятью просто погромной, ссыльной. . . Я боюсь любой несвободы, не только русской. Америка - чрезвычайно несвободная страна. На американском телевидении ты можешь сколько угодно хохмить о том, как президент почесывается или путается в словах, но критиковать его всерьез тебе не даст ни один крупный канал. В Европе господствует полицейское государство, припарковаться негде, люди на велосипедах ездят. Доносительство всеобщее, сосед шпионит за соседом. Так свободны, как были мы в девяносто первом году, не был никто и никогда. Я помню себя буквально пьяным от этого, я скакал вокруг Белого дома в августе девяносто первого. Вот мы с тобой разговариваем накануне десятилетия того путча, и я не верю, что я - скакал!

Да, будет именно сужение зазоров. Будет установление правил, потому что без правил уже наигрались. Сугубо западный путь. И он не может не ограничить твоей свободы, потому что и правила дорожного движения ограничивают ее. Ничего, попадать шайбой в десятисантиметровый зазор гораздо почетнее, чем лупить в белый свет.

Я человек совершенно без иллюзий, говорю это о себе с полной ответственностью. Я циник. Противный циник. Нет во мне никакой романтики. Но на меня можно полагаться, я держу слово и не подставляю партнеров. Я не опаздываю, а если опаздываю на пять минут, звоню. За это я, может быть, расплатился полной неспособностью ночами вести прекраснодушные разговоры.

В. - А между тем первая половина восьмидесятых была, по-моему, временем куда более интересным, чем собственно перестройка. Все копилось, зрело. Был уже и Кнышев, и редакция иновещания, и надежды. . .

О. - Кнышев - наиболее полное выражение того времени. "Веселые ребята". Он сутки мог монтировать тридцатисекундный эпизод. У него критерий один - близко к вечности или нет. То, что он тогда делал, оказалось близко к вечности. Но я не стал бы на твоем месте идеализировать то время: оно действительно жило надеждами, это верно, и только этими надеждами было прекрасно. А лучше перестройки оно кажется потому, что предвкушение всегда лучше осуществления. И телевидение перестроечное, кстати, кажется.лучше прежнего только по причине шока от его смелости, который тогда испытывало все зрительское поголовье. Я в том числе. Качество телевидения по-настоящему выросло именно сейчас.

В. - А смелость? Порядочность?

О. - А смелость и порядочность теперь у каждого должны быть свои.

Глава пятая, в которой Саша вспоминает о шнурках Гагарина

В. - Вообрази, что у тебя есть свободные деньги и возможность снимать любую программу во собственному вкусу. Что ты руководитель большого проекта. Что бы это было?

О. - Ну, в некотором смысле я и есть руководитель - худрук такого подразделения "Студия 2В". Возглавляет его Татьяна Воронович, генеральный продюсер - Давид Кеосаян (старший сын постановщика "Мстителей" и старший брат постановщика "Бедной Саши"), а я, значит, художественно руковожу. И осуществить свою мечту я как раз попытался в рамках "Большого вопроса": вот, например, заключаем мы такое пари. Помнишь, как Гагарин шел докладывать Хрущеву и у него шнурок был развязан?

В. - Кто ж не помнит.

О. - На левом ботинке или на правом?

В. В. - На правом.

О. - Проиграл, на левом. Так вот, мне во время программы захотелось порассуждать с залом о том, какой это на самом деле гениальный пиаровский ход! Ты представляешь - если бы кто-то нарочно додумался развязать ему ботинок, этот человек был бы суперпрофессионалом. Потому что нет лучшей детали, чтобы подчеркнуть земную природу Гагарина. Он вернулся из космоса собой, точно таким же земным, каким туда улетел, даром что получил звание через две ступеньки и стал Героем Советского Союза, кумиром земного шара. И - шнурок! Вот иногда мне хотелось бы так с залом поговорить. Но зрительские опросы показывают, что это провис по времени, темп игры теряется. Так что пока я себе такого позволить не могу. Если бы делал собственный проект - это было бы что-то близкое к моей любимой "Старой квартире" на АТВ.

В. - Скажи, вот тебе много приходится общаться с богатыми людьми. С теми же рекламодателями. С телемагнатами. Это правда, как писал тут один классик, что "богатые не такие люди, как мы"?

О. - Богатые очень разные все. Но вообще да, есть черты, отличающие их принципиально. Меня познакомили лет пять назад с одним человеком, явно ворочавшим большими деньгами и делами с криминальным привкусом. . .

В. - У вас были общие проекты?

О. - Да боже упаси, знакомство в компании на уровне здрасьте- здрасьте. Но я был по-настоящему поражен, как прямо звенел, напрягался воздух в его присутствии. Невероятное энергетическое поле. Сейчас он, наверное, или очень богатый человек, или не существует уже. Но богатые наши, во-первых, энергичнее так называемого среднего класса - которого, правда, никто никогда не видел, - а во-вторых, они полны уважения к себе.

В. - Ты коренной москвич?

О. - Да, родился тридцать семь лет назад в роддоме на проспекте Мира и вырос в Старомонетном переулке, соединяющем Полянку и Ордынку.

В. - И как тебе нынешняя Москва?

О. - Ну, по плотности жизни и насыщенности ее всякими происшествиями она уже давно перегнала все столицы мира, и мне даже скучновато бывает в любимых моих скандинавских городах. Москва стала напоминать любой европейский мегаполис, это нормально. . . но тут, видишь, я как типичный Близнец опять расхожусь в оценках с самим собой. Почти все, о чем ты меня спросил, будь то российские "Вести" или власть рекламодателя, объективно хорошо, а субъективно - не очень. И Москва испортилась. Понастроили новых малоэтажных особняков,образ города пропал. . . Но надо вообще привыкать к тому, что хорошо бывает только внутри. Внутри семьи, квартиры, головы.

В. - Саш, неприличный вопрос: ты ведь толстый, да?

О. - Да, толстый. Не стесняюсь этого совершенно. С толстяком и время летит.

В. - Какие преимущества есть в полноте? То есть в толщине?

О. - Знаешь, этим совершенно дурацким вопросом ты меня впервые за всю беседу заставил серьезно задуматься. Я действительно никогда об этом не думал!

В. - Допустим, в голодное время ты дольше протянешь. . .

О. - Да, и это единственный плюс, который я могу придумать. Пять лет назад я решил серьезно заняться собой, приобрел тренажер и велосипед. С тех пор каждое мое утро начинается с тренировки и велосипедного маршрута. И тут происходит вечное Близнецовое раздвоение: субъективно я стал чувствовать себя гораздо лучше, а объективно прибавил пять килограммов.

В. - Ну, будем считать, что это мышечная масса.

О. - А я всем так и говорю. И ты говори.

Есть в номере и очередные рецензии, написанные Быковым.

Павел Хлебников. Борис Березовский - крестный отец Кремля. "Детектив-пресс", 2001.

Очень своевременная книга. Ты нам оппозицию нового образца, а мы тебе всю правду про твои аферы и махинации. Не вышло, к сожалению. Корреспондент "Форбса", посетитель светских вечеринок и поверхностный собеседник российских коллег, потомок русских эмигрантов Павел Хлебников понял о ельцинской России не больше, чем фермер штата Айова, регулярно смотрящий новости. Во-первых, из книги следует, что сажать в России надо всех. И друзей Березовского, и его врагов. На их фоне он (так по книжке получается, я не виноват) - единственный, кто всерьез озабочен чем-то, кроме своего кармана. Во-вторых, никаких сенсаций в книге Хлебникова нет. Все его факты сто лет как протухли, а ошибок и неточностей масса. В-третьих, не сделано даже попытки осмыслить роль Березовского - мерзкого циника, фактически спасшего страну в 1966 и 1999 годах от КПРФ и ОВР. В общем, больше всего этот том (за неделю втрое упавший в цене на московских лотках) похож на книжку Т.Ржезача 1978 года "Спираль измены Солженицына". Либо надо было думать раньше, господа новые честные хозяева, либо уж не вякать теперь.

Сергей Кара-Мурза. Манипуляции сознанием в сегодняшней России. "Алгоритм", 2001.

А вот эту книгу я рекомендую всем, и очень настоятельно. Сегодня чрезвычайно велик спрос на осмысление ельцинской эпохи, разрушившей империю и скомпрометировавшей демократию. Кара-Мурза реконструирует историю современности единственно возможным способом - от противного. Разоблачая особенно наглую ложь, манипуляции, подтасовки. С чутьем и азартом охотника обнаруживая шулерство везде, где аргументом служит биение себя в грудь и благородное поджимание губ. Оказывается, перестроечные штампы нуждаются в разоблачении ничуть не меньше, чем застойное вранье. Никогда еще до этой книжки позорные девяностые не анализировались столь беспощадно и бесстрастно. Тут же десяток полезных советов - как распознать манипулирование и срезать манипулятора. В общем, на фоне сплошного промывания мозгов - первый известный мне опыт их отмывания.

Интересно, а читал эту книгу Владимир Кара-Мурза?

Василий Аксенов. Кесарево сечение. "Изограф", 2001.

Наверное, это плохой роман. Скорее всего. У Аксенова не так много хороших романов, и они у него не лучшие. Такой парадокс.

Но вот читая всю эту полифоническую путаницу, с вкраплением драматургических, поэтических и публицистических фрагментов, с жанровым ассорти, с путаницей сюжетных ответвлений, с явной стилистической избыточностью, самоповторами, многословием, механическими соитиями и мало ли чем еще, - я не могу отделаться от ощущения, что Василий Павлович Аксенов в свои семьдесят без малого лет остается самым молодым и изобретательным писателем как в России, так и в Америке. Это надо - столько всего наворотить и так любить жизнь после такой жизни!

В заключение письма приведу еще одну статью из "Собеседника", написанную не Быковым. Меня она очень заинтересовала, хотя сразу скажу, что выводы автора показались мне слегка . . . натянутыми, что ли.

ё СИНДРОМ ЛЕНИНА-БЛОКА

Андрей Гамалов

Ровно восемьдесят лет назад умер Александр Блок. Не будет большим преувеличением сказать, что смерть была самым загадочным событием его как будто бы насквозь известной и притом весьма темной биографии. Не зря врачи, производившие вскрытие, поражались преждевременной изношенности организма, дряхлого, как у восьмидесятилетнего.

Версий предсмертной болезни Блока существует множество - от отравления (Солоухин предположил, что Блока отравила Лариса Рейснер по приказу Зиновьева) до сифилиса. Наиболее же распространенные официальные таковы: ревмокардит (поэт жаловался на боли в суставах и сердечные припадки), грудная жаба, дистрофия, переутомление, астма. Ни в один из приведенных диагнозов клиническая картина двухлетней болезни Блока, однако, не укладывается. Принято ссылаться на диагноз, который сам он поставил в своей прощальной речи о Пушкине:

"Пушкина убило отсутствие воздуха". Однако связь тут может быть и обратной: говоря об "отсутствии воздуха", которое убило Пушкина, Блок мог экстраполировать на него собственное состояние, собственные приступы удушья.

Особняком в литературе о Блоке стоит версия о сифилисе, высказанная филологом и психологом Александром Эткиндом (Петербург). В пользу этой версии говорят как будто частые (и подтвержденные) контакты Блока с проститутками, а также то, что в последние годы Блока лечили ртутными препаратами. Но ртутными препаратами лечили отнюдь не только сифилис; кстати, эти же роковые медицинские предписания послужили некоторым современным исследователям поводом для утверждения, будто и Ленину в последние годы был поставлен этот же диагноз. Между тем версия о ленинском сифилисе была в последнее время всесторонне изучена и убедительно опровергнута - причем в процессе исследования всплыли факты, позволяющие предположить, что Ленин и Блок умерли от одной и той же болезни. Только называлась она не сифилисом и вообще вряд ли была когда-либо адекватно описана. Более того, симптомы психического заболевания, которым страдал в Воронеже Осип Мандельштам, поразительно точно совпадают с клинической картиной умирания Блока и Ленина. И болезнь эту следует признать психической, поскольку именно долгая депрессия, затяжной стресс и резкий слом биографии служат ее предвестием.

Параллелей в судьбе Блока и Ленина вообще множество: и Ленин, и Блок выросли фактически без отцов. Илья Николаевич Ульянов в разъездах по школам и училищам губернии проводил дома в общей сложности не более трех месяцев в году; в обширной переписке Ленина, где более двухсот раз упоминается мать, об отце нет ни единого слова.

Душевная болезнь Блока была обусловлена сложной наследственностью именно по отцовской линии: его отец, умерший в Варшаве в 1911 году и всю жизнь преподававший право в местном университете, отличался многими странностями - болезненной скупостью, подозрительностью, замкнутостью, припадками раздражительности и злобы, вспышками тоски - и все это на фоне поистине шизофренического педантизма. Педантизмом и замкнутостью отличался и отец Ленина, инспектор училищ Симбирского уезда, умерший, когда будущему вождю было шестнадцать лет. Заметим, кстати, что при всех разительных несходствах семейной жизни Бекетовых (у которых рос и воспитывался Блок) и Ульяновых налицо по крайней мере одна общая черта: и Блок, и Ленин с ранних лет были чрезвычайно привязаны к своим матерям и откровенны с ними. И Блок, и Ленин получили юридическое образование, но по специальности не работали ни дня.

Но все эти мелкие и случайные сходства отступают перед главным: и у Ленина, и у Блока, и у Осипа Мандельштама (страдавшего той же болезнью в тридцатые годы) жизнь тела всецело определялась жизнью духа. Впрочем, в ленинском случае точнее было бы говорить об интеллекте, разуме. Нечеловеческая трудоспособность Ленина, его фантастическая выносливость и неутомимость, способность Блока к многочасовым пешим прогулкам, его невероятная плодовитость (до восьми стихотворений в день, одно стихотворение - почти ежедневно вплоть до 1914 года), немедленный переход любого разочарования или депрессии в физическое недомогание - все эти признаки явно указывают на то, что и Блок, и Ленин были людьми по существу духовными, что их сравнительно ровные и благополучные биографии (Ленин провел в тюрьме всего девять месяцев, не слишком бедствовал в ссылке и эмиграции, никогда не болел до 1922 года) ничего не говорят об их напряженной и мучительной внутренней жизни. И потому болезнь Ленина и Блока, сведшая их в могилу, имеет, несомненно, чисто психические корни. Вызвана же она у обоих была одной и той же причиной: предсмертным разочарованием в деле всей жизни, глубоким и страстным раскаянием. Поразительно, но предсмертные оценки, настроения последних лет Блока и Ленина почти тождественны. Оба они - даром что один считал себя последовательным материалистом, а другой идеалистом и романтиком немецкого толка - были прежде всего утопистами, верившими в скорый крах пошлого, косного, "страшного мира". Оба с физиологическим отвращением относились к Российской империи, к ее бюрократической государственности - стоит почитать письма Блока и Ленина, дышащие одной и той же ненавистью к царю, городовым, газетчикам. . . Наконец, их отношение к пошлой, трусливой и слабой русской интеллигенции с одинаковой силой засвидетельствовано и в их частной переписке, и в послеоктябрьских статьях.

После Октября Ленин и Блок очень быстро разобрались в происходящем. Ясно стало, что революция в первую очередь уничтожает тех, ради кого осуществлялась, а свободными себя чувствуют одни уголовники. Ленин и в страшном сне не мог увидеть, что призван он был не для разрушения, а исключительно для реставрации Российской империи - только в упрощенном и рационализированном виде. Ленин еще пытался бороться с бюрократией, заседаниями, имперским шовинизмом - все впустую: он, у которого все так легко получалось до 1918 года, он, чудом взявший бесхозную власть, - оказался жалок и бессилен, едва история использовала его и выбросила, как отработанный материал. Блок, в меру своих сил способствовавший разрушению "страшного мира", оказался в мире куда более страшном: он звал романтическую, огненную гибель - а настало медленное, скучное, голодное умирание в ледяной пустыне Петрограда.

Симптомы психической болезни, вызванной разочарованием и раскаянием, в случаях Блока и Ленина были почти одинаковы: припадки дикой злобы (Ленин швырялся предметами, Блок разбил бюст Аполлона в своем кабинете), апатия, быстрая утомляемость, полная потеря интереса к жизни и работе, мучительные головные боли, одышка, ухудшение зрения. И Блок, и Ленин путались при ответе на простейшие вопросы. Обоим не помогало ни усиленное питание, ни сон. И друзья Блока, и соратники Ленина только полунамеками давали друг другу понять: он сошел с ума! Сумасшедшим считали и Мандельштама, который жаловался в Воронеже ровно на те же припадки отчаяния и страха, на приступы апатии, боли в груди, одышку. . .

Когда-нибудь, может быть, опишут и эту редкую душевную болезнь, которая посещает только тех, у кого между душевной и физической жизнью нет отчетливой грани. Тех, кто всеми силами приближает, торжество великой утопий и сходит с ума, задыхаясь и теряя сознание от боли, когда любая утопия в очередной раз оказывается триумфом быдла. И будет только справедливо, если эта болезнь будет названа именами двух своих самых известных жертв - лучшего поэта и лучшего политика XX века.


<<- previous letter | back to main page | next letter ->>